Церковь должна приводить ко Христу, а не к Украине, России или Америке
Ксения Волянская
До эмиграции в США Ксения Кириллова работала в Екатеринбургской епархии, региональных и православных СМИ, сейчас она — автор нескольких служб Радио Свободы (русской, украинской и крымской). Мы познакомились, когда я работала на епархиальном радио, записали несколько передач. Недавно мы пообщались по скайпу, и Ксения рассказала «Ахилле», каким ей видится православие в Америке, как относятся христиане к Трампу и что она думает о происходящем в РПЦ на родине. Но сначала — о ее первых шагах в Церкви.
Это было чудо, что я удержалась в Церкви
Можно сказать, что мне колоссально повезло, потому что у меня приход к вере произошел в каком-то смысле «от головы», уже в сознательном возрасте. В самом начале воцерковления (это был последний курс вуза, 2005–2006 годы) я читала и митрополита Антония Сурожского, и книги Льюиса, вроде знаменитой «Просто христианство».
Наш Екатеринбург всегда был достаточно секулярным регионом, где, к счастью, долго не приживалось «государственническое» православие. Быть православным в тот период еще не считалось престижным. У городской администрации были конфликты с РПЦ, в городе всегда существовало сильное гражданское движение, тоже секулярное. В этом плане выбор веры был не данью моде, а именно сознательным выбором. Еще был жив патриарх Алексий, и потому не наблюдалось такого лоббирования церковных интересов. Зато существовала достаточно интересная и разнообразная церковная жизнь.
Однако мое воцерковление безоблачным не было, негативные явления были первым, что я увидела в церкви, именно это дало мне серьезную прививку в дальнейшем. Речь идет о сотрудничестве с сектоборцами Александра Дворкина. У нас в Екатеринбурге был их филиал в Миссионерском отделе епархии во главе с Владимиром Зайцевым.
Проблема манипуляции существует не только в религиозной сфере. Мне кажется, что проблема с «сектами» чем-то похожа на ситуацию с семьей. Совершенно нормально признавать право людей создавать семьи. Все мы понимаем, что люди часто бывают счастливы в семье, и институт семьи очень важен. Однако это совершенно не значит, что мы не должны помогать пострадавшим от семейного насилия. Так и здесь — наряду с тем, что есть люди, которых определенная организация спасла, например, от алкоголизма и беспорядочного образа жизни, есть и те, кому там плохо, и они хотят уйти — им нужно предлагать соответствующую психологическую помощь. А запреты нужны только в случае каких-то страшных организаций, типа Аум Синрике, которые приводят к убийствам или самоубийствам.
Мне попадались протестантские пасторы-мошенники — равно, как бывают и православные священники-мошенники. И у них были настоящие жертвы. Именно потому я и начала общаться с Дворкиным на раннем этапе — я видела, что проблема существует, и мне хотелось помочь тем, кто ее решает. Для меня тогда эта деятельность воспринималась так, как она на тот момент преподносилась Дворкиным — как правозащитная, что мы в первую очередь помогаем пострадавшим, которым не помогает никто.
Но проблема в том, что организация Дворкина сама, как свойственно «сектам», представляла собой большую разницу между тем, как это презентовалось вовне, и тем, что было внутри. Потом выяснялось, что Дворкин и его последователи объявляли практически все организации, которые не являются православными, тоталитарными сектами, утверждали, что люди в них поголовно страдают, а потому их надо запрещать, а руководство сажать. Конечно, в ряде случаев это просто не соответствовало действительности.
