ahilla_ru

Положение Новодевичьих священников слегка отличалось от положения священников в других монастырях. В обители удерживался древний обычай иметь церковный причт отдельно при соборной церкви, отдельно при придельных церквах. Перевод из придельной церкви к соборной считался повышением. Священники сначала посвящались к придельной церкви, а потом к соборной в порядке степеней, то есть по выслуге лет.

Исключения из этого обычая, конечно, были, но допускались они крайне неохотно, чаще всего, по родственным связям и интересам. Придельные священники при таком положении дел оказывались ущемленными, так как, формально получая одинаковое штатное содержание с соборными, фактически имели доход значительно меньший. Это побуждало их добиваться включения в общую череду соборного служения. Однако, внутри монастыря решить этот вопрос не представлялось возможным.

Эта нехитрая история интересна тем, что из нее мы узнаем некоторые детали организации жизни Новодевичьего монастыря в середине XVIII века, а также особенности церковного судопроизводства.

Однажды, в сентябре 1742 года, сержант лейб-гвардии Измайловского полка Фадей Петрович Тютчев по совету родственницы отдал в Новодевичью обитель в кладовую палату на сохранение свои пожитки, деньги и серебряную посуду. Хранились они там вместе с ценностями тетки его, вдовы Домны Степановой Деревякиной, проживавшей в монастыре.

Но через два месяца, в ночь на 28 ноября 1742 года, все имущество Тютчева и тетки его было украдено, о чем он подал прошение в Синод с просьбой начать расследование. Тютчев объявил, что всего у него было украдено деньгами и пожитками на сумму пять тысяч и более рублей. Из его прошения мы узнаем, что от Тютчева вещи, серебро и деньги были приняты игуменьей Анастасией и находились в кладовой за печатями и замками. А сама кладовая была внутри монастыря, напротив трапезной Успенской церкви. Ей ведали трапезная старица Олимпиада и послушницы при ней – Афанасия и Анфия, которые жили подле кладовой. Ночью монастырь караулили монастырские крестьяне, а за воротами стояли солдаты. По их словам, никто посторонний в монастырь проникнуть не мог.  Ко всему прочему замок на двери кладовой оказался цел, и разные пожитки многих других людей тоже оказались целы. Из этого Тютчев заключил, что кража могла быть совершена только с помощью монастырских служителей и, скорее всего, самими хранительницами.

На месте трапезной старицей Олимпиадой было проведено расследование кражи. Оказалось, что окно в кладовой было взломано, но явно для отвода глаз, поскольку в то окно, по словам Тютчева, «не пролез бы и пятилетний младенец».

По указу Синода следствие по делу велось в 1743 году в Московской дикастерии¹. Сержант Тютчев обвинил и привлек к суду старицу Олимпиаду, однако следственное дело так и осталось незаконченным. В нем отсутствуют окончательные документы следствия. Можно сделать выводы, что привлечь монастырь за кражу не удалось, старица была оправдана, никакого наказания не последовало.

¹Московская Духовная дикастерия — в России до 1744 года название Московской Духовной консистории, органа епархиального управления в Русской Православной Церкви в синодальный период. Находился в ведении правящего архиерея, действовал под его началом в качестве совещательного, исполнительного и судебного учреждения.

В бытность игуменьей Антонии Каблуковой служил в Новодевичьем сын митрополита Иннокентия Вениаминова — протоиерей Гавриил Иванов Попов-Вениаминов, тоже миссионер, подвизавшийся в тех же краях, что и его отец. Когда свт. Иннокентий стал митрополитом, отец Гавриил был переведен священником в Новодевичью обитель.

31 марта 1879 года московский митрополит Иннокентий умер. А через год, 28 апреля 1880 года протоиерей Новодевичьего монастыря Гавриил обратился к его преемнику Макарию с прошением, в котором объявил волю покойного родителя относительно двух принадлежащих ему полных и неполных облачений, хранившихся в ризницы Чудова монастыря и в домовой церкви Троицкого подворья. Митрополит Иннокентий высказал желание, чтобы вещи, составлявшие его облачения, были посланы на память о нем Новоархангельскому, Якутскому, Благовещенскому, Алтайскому и Японскому архиереям. Поэтому о. Гавриил и просил предоставить ему эти вещи, причем испрашивал позволения, чтобы преосвященный Николай Японский (впоследствии канонизированный) сам выбрал себе полное облачение, две митры и посох, так как он находился в это время в Москве.

Кроме того, протоиерей Вениаминов просил передать ему «для погребения» на фелонь саккос «без всяких принадлежностей», сделанный в Иркутске из диаконского стихаря, в котором преосвященный Иннокентий служил еще диаконом, и который после переделки «по его тесноте» в употреблении не был. Консистория, рассмотрев дело в своем заседании, решила все просимые вещи, а также саккос Гавриилу Вениаминову выдать, однако получить он их уже не смог из-за тяжкой болезни. За него это сделала жена – матушка Екатерина Иванова. А на следующий день протоиерей Гавриил скончался, это было 18 июля 1880 года, в 7 часов 15 минут вечера на 55 году жизни. Таким образом, забота об отправке облачений легла на плечи семьи усопшего.

Надо полагать, вещи Николаю Японскому были переданы, но не все облачения были отправлены, потому что часть их осталась в Москве, в Новодевичьем монастыре. Это уникальные вещи – епископское облачение из оленьего меха.

Отпевали отца Гавриила 21 июля в Смоленском Соборе Новодевичьего монастыря. На отпевании присутствовало множество московских священников. Литургию совершали Амвросий, епископ Дмитровский, а сослужил ему Даниловский архимандрит Амфилохий Сергеевский, замечательный знаток славянских древностей. Тело покойного было погребено на монастырском кладбище, хочется надеяться, в фелони, сделанной из саккоса его родителя.

На фото: митрополит Иннокентий (справа), его сын священник Гавриил и внук Евсевий. Фотография 1879 г.

Константин Михайлович Маркелов (1868–1944) родился в семье Михаила Дмитриевича Маркелова и Екатерины Валерьяновны Майковой, двоюродной сестры Аполлона Николаевича Майкова. Как и братья – старший Дмитрий (прапрадед публикатора) и младший Николай – окончил Императорское училище правоведения в Петербурге. После революции эмигрировал, жил в Париже. В 1926 году опубликовал беллетризованные мемуары о летней жизни в подмосковном имении Красный Стан Рузского уезда. Ниже приводится фрагмент воспоминаний, содержащий описание молебна. Время действия – вторая половина 1870-х.

***

Ежегодно родители мои по приезде в деревню приглашали священника из села Покровского отслужить молебен. В один из первых же воскресных дней, на каковой день отец нарочно приезжал из города, посылался за священником маленький легкий шарабан, в который запрягали такую же маленькую лошадку – пони. <…>

Пока ездили за священником, в большом столовом зале нашего дома приготовляли всё необходимое для молебна. В углу, под стенным образом, устанавливали стол, покрывали его чистой белой скатертью, на стол ставили большие образа Божьей Матери и Спасителя и перед ними миску с прозрачною ключевой водой. Тут же клали новенькое полотенце и свежие ветви молодой березы.

Приезжал священник о. Василий, ражий высокого роста мужчина с налитыми кровью глазами, обладавший чрезвычайно низким басом, и с ним дьячок в противоположность священнику – худенький тщедушный человечек с тоненьким тенорком. <…> Диакона в церкви села Покровского не было. Говорили, что как умер старый диакон, так о. Василий заявил, что другого диакона не нужно – он, о. Василий, один и без диакона справиться сумеет.

По приезде священника все собирались в столовой и по очереди походили к нему под благословение. Затем о. Василий, откашлявшись, обращался к матушке или отцу:

– Позволите начинать?

И начинался молебен о здравии всех предстоящих и молящихся. Мы, дети, плохо улавливали слова молитв и больше следили за тем, как дьячок раздувал в кадильнице уголь, который почему-то у него ежеминутно тух, или наблюдали за всеми действиями и движениями священника. Нас занимало и то, как дьячок, подпевая о. Василию, искоса поглядывал в соседнюю полуоткрытую дверь гостиной, где в это время прислуга шумела тарелками и откуда доносился уже раздражающий аппетит запах пирога с капустой или кулебяки с рисом и луком, приготовленных вместе с разными соленьями и рыбой для угощения священника.

В конце молебна о. Василий окроплял молящихся святою водою так обильно, что головы у всех оказывались совершенно мокрыми. Затем он и дьячок обходили с песнопениями все жилые комнаты, продолжая так же щедро лить воду на стены, мебель, кровати… Только, бывало, глаза Федоры Никитишны (горничной. – Ф. Л.), когда ей случалось при этом присутствовать, широко раскрывались от ужаса при виде, как по обоям и обивке мебели стекала вода. Но хотя Федора Никитишна и была католичкой, но всё же чтила обряды православной веры, а потому и затаивала в себе слова осуждения.

Четырнадцать лет назад я была слишком наивна и неискушенна в церковных делах, поэтому рассуждения на тему «хотим – дадим слово, хотим – назад заберем», да еще произносимые при большом количестве спокойно воспринимавших эти слова слушателей, меня в буквально смысле слова потрясли. Для тогдашнего чижика и идеалиста такое лукавство было абсолютно несовместимо с евангельским учением, и я просто не понимала, как смогу назавтра этим людям в глаза смотреть, и как верить тому, что они проповедуют.

Произошло то, что бывает, когда по стакану с перенасыщенным раствором соли резко ударить палочкой – соль начинает кристаллизоваться и выпадать в осадок. Все то смущение, которое нарастало во мне уже много месяцев, те мысли, которые я отгоняла от себя, считая, что я пока сама еще слишком неофит, чтобы иметь собственное мнение по каким-то церковным вопросам, внезапно выстроились в стройную картину, и я поняла, что не могу, мне сложно продолжать доверять этим людям.

Тут нужно вот что еще пояснить. Пришла я в РПЦЗ вскоре после первого раскола 2001 года. Естественно, мне об этом рассказывали много, агрессивно, не стесняясь в выражениях в адрес тех, кто «предал», «откололся». Мне тогда не хватало конкретных фактов, чтобы составить свое мнение о расколе. Но стилистика рассказов, далеко не парламентские выражения в адрес отколовшейся части прихода, проклятия «московских» и «красных», все это вместе вызывало множество вопросов о том, как подобные умонастроения в принципе согласуются с Евангелием.

В монастырском архиве столкнулась я с довольно любопытным источником: книгами о поведении священно- и церковнослужителей Новодевичьего монастыря. Один журнал – один год. За XIX век их накопилась целая полка архивного стеллажа. В середине века буйным нравом отличались младший священник Полтев и дьякон Гжельский. В основном они специализировались по пьянству и дракам.

Рассказ московского писателя и филолога Фёдора Гилярова позволяет более подробно осветить одну из записей этого «кондуита».

***

В Новодевичьем монастыре в середине пятидесятых годов XIX века служили два дьякона: Берёзкин и Гжельский. Жили они в «Поддевичье», слободке у монастыря, то есть в районе современных Погодинской и Пироговки. Дьякон Гжельский часто просиживал в доме у о. Александра Гилярова от 11 часов утра до 11 часов вечера, всё пил водку, всё закусывал. Дети, не понимая, в чём тут дело, прозвали его «ненаедным». Раз горничная Гиляровых Варвара, слыша детские толки, и говорит: «А вы бы сказали папеньке-то, чтобы он поменьше водки-то подливал; так, небось, как раз наелся бы и ушёл».

Однажды кухарка Гжельского Вера приходит к Гиляровым за Гжельским: «Сергей Петрович! Пойдёмте домой: Анна Васильевна плачет, что вы тут целый день сидите». В ответ на это Сергей Петрович молча отрезал ломоть стоящего на столе арбуза и послал его жене, «чтобы она не плакала», а сам принялся рассказывать, как он со священником Полтевым прогуливался в 11 вечера мимо поповских домов и увидел «Берёзиху» (жену дьякона Берёзкина), стоящую в своей спальне в одной сорочке. Возмущенные такой непристойностью, они влезли к Берёзкину в окошко и отдули Берёзиху скамейкой, но не больно, а так, ради науки, чтоб впредь была умнее. При этом Сергей Петрович весьма негодовал и называл Берёзиху «дурой».

(По воспоминаниям Ф. Гилярова)

На фото: то самое Поддевичье

I

Эти беленькие домики, прячущиеся в зелени. Эти улочки, сбегающие к уютной бухте. Сама бухта и пирс, вытянувшийся слева, словно кривой турецкий кинжал, полумесяцем вонзающийся в море. И белая невысокая колоколенка под красной черепицей, сверху на склоне, почти скрытая зеленью апельсиновых деревьев. И тонкая линия волнолома, при входе в бухту…

Эта картинка неизменно возникала перед глазами Михаила Павловича, стоило только шепнуть «Барат-рейд».

Вот и сейчас, когда он положил телефонную трубку, всё это возникло в памяти, хотя прошло уже… сколько? Сорок, нет, сорок семь лет. Господи, Твоя воля! Сорок семь!

II

Тогда, весной 1969-го года, Михаил Павлович впервые увидел Барат-рейд сверху, с перевала, куда привезла его посольская машина. Молодой, даже моложе его самого, а ему в тот год исполнилось только двадцать восемь, сотрудник Совкомфлота, обернулся с переднего сиденья «Волги» и, улыбаясь, сказал: «Вот, Михаил, тут наше хозяйство. Люби, значит, и жалуй…» А у него, моря, кроме Балтики, никогда не видевшего (да и то, какая в Ленинграде Балтика?) и на юге не бывавшего, даже дух захватило от такой кукольной красоты.

«Волга» недолго попетляла по узким улочкам и остановилась возле неказистой каменной стены с калиткой. Здесь всё было каменным, уже успел заметить Михаил Павлович, желтоватый песчаник, на солнце становившийся ослепительно белым, а в тени принимавший самые причудливые оттенки, был тут повсюду. Из него строили дома, им мостили улицы. Или не мостили? Может быть, от природы они тут были такими? Просто камень, на котором стоял городок? Он так этого и не узнал. Всё было некогда.
Продолжение тут: http://ahilla.ru/mihail-pavlovich/

Когда-то я слышала душераздирающую историю о том, как при переводе Алексеевского монастыря на новое место его игуменья чуть ли не приковала себя к земле, а потом прокляла то место, на котором стоял Алексеевский монастырь, и предвестила, что ничего на этом месте стоять не будет. Вот и взорвали большевики Храм Христа Спасителя, и Дворец Советов не построился, и бассейн был самой великой помойкой Москвы, а теперь там Храм Христа Спасителя вроде и восстановили, но с нарушением всех планов, пропорций и представлений о красивом здании.

Но этого не было и не могло быть, потому что совсем не вписывается в характер игуменьи Клавдии, которая управляла Алексеевском монастыре в то время. Она не проклинала и не пророчила разрушения – утешала и строила.