August 17th, 2017

Три вопроса о достойном причащении

Марина

Я бы хотела поднять три вопроса, поделиться мыслями, почему все больше я не ассоциирую Церковь с верой, дорогой в царство небесное.

Вопрос №1

Что же такое Евхаристия — все-таки поминовение жертвы, принесенной за искупление грехов наших, и принятие ее есть выполнение заповеди Божьей «сие творить», которое доступно всякому верующему сердцем человеку?

Или это какой-то магический ритуал, где сначала нужно умилостивить жрецов, чтобы они допустили к «лиге достойных» приобщения? Возникает вопрос: а приобщения к чему?

Почему возник вопрос: потеряв духовного наставника и находясь в поисках нового, я общаюсь с разными священниками. И все больше прихожу к мнению, что для священников нет каких-то стандартов, нет единого подхода и даже понимания сути веры. Есть понятийное поле, в котором каждый плавает по-своему. По-своему трактуют и Писание, по-своему относятся к канонам.

Одни священники ссылаются на каноны, которыми, понятно, при желании можно обложить хоть самого Патриарха Кирилла, и отлучают от причастия. Другие священники в располагающей беседе заявляют, что византийское каноническое право изначально было лицемерным и гнилым и должно уже отойти в прошлое, потому что в Правилах отражены реалии дней давно минувших, общество не может нести столь строгие бремена, а некоторые Правила, возможно, вовсе противоречат Писанию. Вторые священники, как правило, остерегаются первых и очень аккуратны.

От себя замечу — мир меняется и не всегда в худшую сторону. Количество образованных людей растет, невозможно умствующим священникам накладывать бремена неудобоносимые без последствий. Люди читают, изучают, общаются, и порой, не найдя подтверждения наущениям в первоисточнике — в Писании, — приходят к мнению, что священник его, «малого», просто ввел в заблуждение.

По своему небольшому опыту общения с пастырями могу сказать, что преобладает жесткая тирания слабой женской сущности, даже — просто женской сущности, с упором на каноны — прессуют и даже оскорбляют, в том числе и за старые, давно исповеданные грехи. Чувствуется желание убедить, что чистота духовная должна искоренять здоровую сексуальность, которая заложена в нас Богом и природой. И странно, как же эти служители молятся Богородице, если женственность для них — зло, чуть ли не «греховное состояние».

И вроде как получается для данной категории священников, что «кто не за нас, тот против нас»…

Я жила с гражданским мужем, правильнее будет сказать, что мы встречались, он жил и работал в другой стране. Это было основное мое препятствие для причащения, а порой и для исповеди.

Я до сих пор задаю себе вопрос: справедливо ли требование некоторых священников принести устную клятву и обещание, что больше интима вне брака не допущу. Но я не могла и не могу принести такую клятву и обещание, несмотря на то, что теперь я свободная женщина. Отречение от греха для меня — это другого рода понятие, и я отрекаюсь от всякого греха. Но что я могу обещать Богу?! Слабая женщина… И я не обещаю и не клянусь. И мне почти не с кем это обсудить.

Но, слава Богу, есть другая категория священников. Они говорят, что покаялась — причастись, главное — ходить, не оставлять храм, исполнять заповеди, жить по Евангелию, избегать греха и любить, любить людей… Они говорят, что любовь к Богу, деятельная любовь к ближнему, чистота помыслов и совести — это понятия порядком выше.

Вопрос №2

Вопрос, закономерно возникший после прочтения многих разоблачающих статей о нашем священстве.

Меня заинтересовало, меняет ли свою суть и чистоту Пречистое Тело и Кровь от того, какими руками его приготовил священник? Можно допустить, что таинство совершается священниками после греха, в том числе и после содомского (полагаю, с женщиной грех не настолько тяжек, так как он хотя бы не противоестественный).

Или греховность священника вовсе не влияет, и Тело и Кровь Христовы не изменяют своих качеств?

Хочется верить. И, скорее всего, так и есть. Так принято считать, что через недостойного священника тоже снисходит благодать. Об этом немало написано. Но я лично не знаю, как к этому относиться.

Закономерно возникает и

вопрос №3

Если допустить, что на чистоту таинства Евхаристии не влияет греховность священника, что Божья благодать не изменяется и действует через любого священника, то закономерно хочется вернуться к вопросу №1, где я размышляла об условиях допуска к принятию причастия и об отлучениях от причастия.

Разве не логично, что принятие евхаристических даров раскаивающимся грешником не воспрещается? Если в руках содомита хлеб не перестает быть Телом Христовым, а вино — Кровью, тогда уж чашу отлученный грешник запачкать по определению не может!

Если христианин раскаивается, то причастие не должно быть ему «в осуждение», и чувство приобщения его должно укрепить. Но почему-то с христиан спрос другой…

Логично, что это благотворно для душ верующих, и скорее через приобщение к свету, через духовное можно прийти и к чистоте физической, получая частичку той любви, покрывающей все наши слабости и немощи нашей падшей природы.

Не все могут выдержать требование держать пост перед причастием, а многие священники не придерживаются принципа икономии и довольно жестко отстраняют от причастия прихожан, ссылаясь на каноны.

Но как же так выходит, что принесшего покаяние, не допускать к причастию, ограничивать выполнения заповеди Христовой — воспоминать Его жертву? Разве такие отводы не идут вразрез сути вероучения? Однако это практикуется очень широко.

Мне кажется, что эти принципы и формируют все предрассудки в пастве — рьяные «благочестивцы» начинают ревновать по выполнению неписанных правил.

Еще пунктик про принятие таинства «в осуждение». Тоже очень спорный вопрос. После исповеди, принесения покаяния почему оно должно быть в осуждение кому-либо?

Возможно ли не соблазняться слабостями других, читая о грехах, немощах и вседозволенности среди «жрецов» высшей и средней церковной власти? Возможно ли не оправдывать чужими слабостями и некоторые свои?

Сложно. Это заставляет анализировать. Думать не вредно, вредно жить в иллюзиях, обмане и лицемерии.

Постоянно доносятся слухи и мелькают статьи о содомских грехах среди священнослужителей, а также о цинизме и прагматичности, театральной деятельности иных священников. Сейчас много анонимной информации, что и от поста отступают и служат, будучи почти неверующими.

Лично знаю женщину, находившуюся в связи с игуменом. Я так понимаю, что это обычная практика. На собственном опыте поняла, что священники играют и флиртуют, когда им интересно. Конечно, среди паствы выделяют потенциальных благотворительниц, пока в тебе видят оную — относятся лояльнее.

Ну что поделать, все мы грешны. Это очень по-человечески. И пастыри, и монахи, забывая о своем призвании, тешат тщеславие и свое, и своих благотворителей (-льниц) взаимной рекламой и пиаром. Разъезжают с благотворителями или любовниками в частные поездки, именуемые паломническими, видимо, не без благословения.

Но, как правило, вещи не называют своими именами. Сплошная подмена понятий.

Читайте также:

Крестьянство или христианство? Социальные аспекты современного Православия

Илья Илюкович

Автор — инженер-программист, руководитель информационного отдела и координатор дискуссионного клуба Института богословия и философии (Санкт-Петербург). В 2014 году защитил магистерскую диссертацию по теологии в Институте православных богословских исследований в г. Кембридж, в 2016 году окончил магистратуру ИБиФ по культурологии.

***

Журнал «Начало» №33, 2016 г.

Христианство – религия вселенская, в ней, как сказано апостолом, нет ни эллина, ни иудея, ни раба, ни свободного. Каждому человеку, независимо от его рода деятельности и положения в обществе, христианство раскрывает свой особый, наполненный глубоким смыслом, путь. Так, по крайней мере, должно быть. Об этом написано в Новом Завете. Однако в историческом существовании Церкви те жизненные пути, которые она предлагает своей пастве, неизбежно выражаются при посредстве культурных и социальных форм времени. Укоренившись в церковном предании, эти формы порой начинают жить своей собственной жизнью в отрыве от изменившейся культурной обстановки и накладывают свой отпечаток на представления об образе «идеального христианина». Так было с монашеством: возникнув в определенном историческом контексте в IV веке как движение мирян, в основном из низов общества, это движение было впоследствии «воцерковлено». Теперь без монашества Православие и не представить; именно в этом образе складывается представление большинства о святой подвижнической жизни. Однако монашество как институт – это вполне человеческое изобретение, о нем ни слова не говорится в Евангелии.

Особые формы присущи и современному русскому Православию, они-то в первую очередь и бросаются в глаза людям «внешним» и тем, кто только начинает прокладывать дорогу к храму. И действительно, если оставить в стороне таинственную, сакраментальную сторону Церкви, ее вероучительные аспекты, то в процессе воцерковления сегодня можно увидеть введение человека в особый вид культуры. Эта культура поражает, прежде всего, своей «бытовой» стороной, столь не характерной для современного общества. Она предполагает особый язык – как богослужебный, так и обыденно-повседневный, со специфичными словами, вроде «спаси Господи», «послушание», «искушение», «владыко». Имеется у нее и особый язык жестов: поклоны, крестные знамения, благословения, целования икон. Приверженцы этой культуры читают литературу определенного рода. Они окружают свой быт определенным набором атрибутики и одеваются особым образом. Женщины ходят в платках и длинных юбках, мужчины отращивают бороды. В храме все появляются, как правило, в невзрачной однообразной одежде. Особенно ярко эта культура процветает в среде монашества и паломников. В рамках этой культуры есть отдельный класс людей экстравагантных и радикалов: это «казаки», «монархисты», сторонники разных «националистических движений». Им уже можно дать волю фантазии, ходить в странной форме, с плеткой и орденами.

Как же обозначить эту бытовую культуру, с которой сталкивались все, кто хоть раз зашел в храм? Во-первых, выражаясь более точно, это никакая не культура, а субкультура. Она частична. Она чужда современности, а порой светского человека может даже шокировать. Во-вторых, сами ее носители, прежде всего, апеллируют к традиции. Они стремятся воспроизвести в жизни приходов и монастырей традиционный христианский быт, как они его понимают. А кто такой христианин в обыденном сознании русского человека? Это, конечно, крестьянин. Всю историю своего существования Россия была по преимуществу крестьянской страной. Так было и в древние времена, и в XIX веке, в эпоху своего наивысшего расцвета. Вот и воспроизводят у нас в православной церкви по факту крестьянскую субкультуру.

То, что эта субкультура именно крестьянская, очевидно и с внешней стороны. Скажем, обычай ходить женщинам в церковь в платках – исключительно крестьянский, еще в XIX веке дамы из высших сословий платки не надевали. В эмигрантской среде на службы в приходы русского зарубежья дамы ходили в шляпах, а впоследствии и их сняли. Любовь наших прихожан к ряженому казачеству, сарафанам, постным блюдам, всевозможным национальным хорам, кружкам рукоделия и народного промысла – все это характеризует тягу именно к крестьянскому. За безобидными, на первый взгляд, обычаями и фольклором, культивируемым в церковной среде, стоят и более серьезные вещи. Отношения на приходах, в монастырях и семинариях в наши дни нередко строятся по логике старых патриархальных сообществ. На приходах у нас «батюшки» окормляют своих прихожан-«детушек». В монастырях «владыки» смиряют «послушников». Отношения епископов между собой, епископов и священников, священников и паствы насквозь патриархальны, что воспринимается едва ли не как часть церковного предания. Послушание же, смирение как покорность светским и церковным властям, о которых у нас любят говорить, – добродетели вполне крестьянские. Фактически речь идет о подспудной догматизации крестьянского мировидения и крестьянского, по своему существу, отношения к жизни в Русской Православной Церкви.

Продолжение тут: http://ahilla.ru/krestyanstvo-ili-hristianstvo-sotsialnye-aspekty-sovremennogo-pravoslaviya/