August 8th, 2017

Книга игуменьи Феофилы о монашестве — без елея, но с любовью

Ta Tiana

«Плач третьей птицы» — необычная книга. Она интересна тем, что рассказывает о жизни современных российских монастырей изнутри. Что важно — прямо и честно говорит о борьбе «земного» с «небесным», т.е. о тёмных и светлых сторонах монастырской жизни. Без надоевшего всем елея, но с огромной любовью к монашеству как таковому.

Написала книгу игумения Феофила (Лепешинская), настоятельница Богородице-Рождественской девичьей пустыни в селе Барятино. Придя к монашеству уже в зрелом возрасте, в конце 1980-х, она сначала была послушницей в Шамордино, а затем попала в Малоярославецкий монастырь, откуда её направили старшей сестрой в Барятино. Монастырь пришлось строить с нуля на месте, где был приходской храм и при нём небольшая общинка простых как пять копеек старушек. Выпускнице журфака МГУ, литератору, человеку из мира столичной культуры, как можно догадаться, пришлось несладко на первых порах. Но с самого начала м. Феофила ставила перед собой задачу создать такую обитель, где доминантой жизни была бы любовь людей друг к другу. В целом — удалось.

Монашество — сердце христианства, напоминает она в своей книге. А в сердце христианства — доброта, сопереживание, забота, без чего и любовь к Богу невозможна. Для верующих это, казалось бы, должно быть очевидно, однако приходится напоминать:

«…вера приобретает у постсоветских людей искаженный, безрадостный, устрашающий смысл, как альтернатива упраздненной идеологии, только вместо маркса-ленина Бог, властитель и каратель, блюститель порядка с плеткой, авторитет, безжалостный тиран, источник запретов и наказаний: «ропщешь, потому и болеешь»; «только попробуй уйти из монастыря – умрешь без покаяния»; «выступаешь? за близких не боишься?».

Христианство вместо неисчерпаемого источника живой воды становится сводом правил, инструментом подавления, а человек по отношению к такому Богу всегда занимает позицию раба или бунтовщика; стоит ли удивляться, что в стране, пережившей социализм, любому общежитию угрожает сползание к зоне; всемогущий идол, называемый Богом, используется для принуждения, для воплощения принципа «я начальник – ты дурак»».

Collapse )

Гармония несоединимого

протоиерей Владимир Зелинский

Памяти священника Александра Геронимуса (28 сентября 1945 — 21 июля 2007).

***

Сложилось так, что знакомство мое с о. Александром Геронимусом во времени астрономическом произошло гораздо раньше, чем у кого-либо из его друзей. Оно даже старше его встречи с будущей женой, м. Лидией. Ибо завязалось оно еще тогда, когда меня, шестилетнего, привели в гости к Абраму Мироновичу Лопшицу, бывшему давним другом моих родителей.

Для матери моей всякая математика была в почтительный секрет обернутою тайной, но именно к этой тайне она очень хотела приобщить и меня и потому привела тогда в это овеянное научной славой семейство. Лопшиц, специалист по вычислительной геометрии, почитался в нашей семье в качестве носителя высшего знания, никому из нас недоступного, и вместе с тем образцом порядочности, обаяния, гостеприимства и благородства. В подтверждение последнего уже многие годы спустя мать рассказывала мне следующее: когда в разгар борьбы с космополитизмом Абрама Мироновича выгнали из Московского университета и вообще отовсюду, ему удалось устроиться преподавателем в Ярославский университет. Потом, как только наваждение закончилось, все престижные двери, в свое время захлопнувшиеся перед Лопшицем, признанным научным светилой, открылись вновь и стали звать обратно, Абрам Миронович остался верен тем, кто в трудную минуту протянул ему руку. Исправно, до 1977 года, до своего 80-летия, пока не ушел на пенсию, он ездил на поезде из Москвы в Ярославль, сделав математическую кафедру там одной из лучших в стране.

Я смутно запомнил родителей о. Александра, но очень хорошо помню его деда, облик и человеческое достоинство которого впоследствии как-то соединилось с его внуком. От него ли, не знаю, он унаследовал дар верности: науке, семье, служению, храму, наконец, выбору веры. У внука не было той бьющей через край общительности, которая отличала Абрама Мироновича, но в нем было то же благородство, та же порядочность; что же касается шарма, открытости, дара дружества, все это – или мне только так казалось — как бы ушло внутрь и проявило себя только со священством.

Моя память сохранила этот визит, потому что меня взяли в гости вечером, как большого, разговаривали со мной как со взрослым (кстати, о математике), а единственный ребенок в семье, трехлетний Александр Юрьевич, дисциплинированное дитя, в то время послушно спал в своей кроватке. Меня подвели к ней, познакомили заочно и велели потом дружить. Я запомнил Сашино личико и мысленно отложил нашу дружбу до следующего раза, которого пришлось ждать очень долго. Можно сказать, до самой зрелости, а то и начинавшейся старости, прожить которую о. Александру было не дано.

Продолжение тут: http://ahilla.ru/garmoniya-nesoedinimogo/