June 23rd, 2017

Режиссер обнажил наши раны, поковырял да и бросил

Анна Скворцова

В фильме «Нелюбовь» Звягинцев профессионально пользуется художественными образами и деталями, поэтому послание зрителям читается легко.

Первый кадр — земля, покрытая снегом. Это символ нелюбви. Все сковано холодом, но река все равно течет, и люди все равно живут. Это размеренное движение без конечной цели — в лифте, в вагоне метро, на автомобиле, по беговой дорожке спортивного тренажера. Одна и та же цикличность — дом, работа, дом. Камера держит в фокусе зимний пейзаж столько же, сколько школу.

Школа выглядит мертвой, как и природа. Но вот — распахнулась дверь, и хлынул поток детей, куда же? В нелюбовь… Ведь мальчику дома никто не рад. Где же спасаться от нее? На «базе», в заброшенном здании. Оно защищает от дождя и ветра, но и только, жить там невозможно. Это образ России, где государство почти не решает проблемы людей. Вот и полиция отказывается искать пропавшего мальчика.

Collapse )

Непрямой путь


Игорь Скорынин

Мы продолжаем наш проект «Путь к Богу».

***

Дэвид

Офицеры Армии Спасения Дэвид Мейджор и его жена Кэрол появились в нашей жизни в красивых черных мундирах осенью 1993 года. Это было время зарубежных миссионеров и благотворительных организаций, устремившихся с самыми разными намерениями осваивать постсоветскую территорию. Мейджоры тоже были миссионерами, они сняли квартиру в соседнем подъезде нашего дома, а я был единственным англоговорящим аборигеном, который повстречался им в первые дни их пребывания в Минске. При первой встрече с ними я возьми, да ляпни, что у них необычный акцент: «Вы из Австралии?» Дэвид заметно озадачился и сказал, что да, у австралийцев сильный акцент, но у них его нет, они не из Австралии, а из Новой Зеландии! Это уже потом я понял, что Австралия и Новая Зеландия – это как Америка и Великобритания, одна побогаче, а другая считает себя намного культурней. И это потом я узнал его любимую шутку, что когда человек из Новой Зеландии переезжает жить в Австралию, это поднимает средний коэффициент интеллекта обоих государств!

Дэвид был просто ясное солнышко. Старше меня на 16 лет, рослый и статный, всегда сияющий улыбкой, всегда в отличном настроении, всегда с необычными шутками, рассказами и анекдотами. До этого он работал во многих странах, в последнее время – на Фиджи, с «дикарями», имел богатый жизненный опыт миссионера и обаяние путешественника, привыкшего налаживать контакты с людьми других культур. Он рассказывал множество захватывающих историй про дальние страны, которые все слушали, открыв рот. Я очень любил все это переводить.

Супруга Дэвида Кэрол была англосаксонской версией жены декабриста – безукоризненно воспитанная леди, доброжелательная, сдержанная и невозмутимая, прямая, как балерина. Она с улыбкой делала Дэвиду снисходительные замечания, когда считала, что его шутки выходят за рамки дозволенного джентльмену – это случалось регулярно. Видно было, что она постоянно любуется им. Очаровательная пара. Дома они оставили четырех взрослых дочек, одна из которых была приемная, уроженка Фиджи.

А я был воспитанным в советской интеллигентной семье научным сотрудником. На тот момент – уже бывшим, поскольку только что бросил науку и занялся «бизнесом» — то есть попытками заработать на еду и одежду в чистом поле тогдашней экономической реальности. Я считал себя космополитом и чувствовал усталость и раздражение от бессмысленных мытарств в белорусской науке перестроечной поры. Любви к родине не испытывал, за исключением привязанности к нескольким конкретным ее уголкам. Я был готов эмигрировать при первой реальной возможности, но не опрометчиво, поскольку имел на руках двух малолетних сыновей. О вере в Бога не могло быть и речи – мы же образованные люди! Православная церковь воспринималась как атавизм и историческая декорация — что-то такое, с чем совершенно невозможно себя ассоциировать. Ни с одним православным священником я знаком не был, да и просто знакомых, сознательно и открыто исповедующих православие, у меня не было. Можно сказать, что я был типичным продуктом той эпохи, но с хорошим английским. Духовные искания сводились к попыткам чтения Бхагават-Гиты в красочных изданиях Общества Сознания Кришны. Кришна на картинках был всегда какой-то зеленый, видимо, чтобы выделить его среди местных и вознести над загорелыми индусами. Моя жена Юля, уже устав читать откровения о целебных свойствах коровьего навоза, вела беседы с просочившимися в квартиру Свидетелями Иеговы.

Продолжение тут: http://ahilla.ru/nepryamoj-put/

Очень Серьезные Вещи и дети

                           

священник Федор Людоговский

От темы грудного вскармливания народ перешел к обсуждению более общей проблемы — дети в храме. Тоже, конечно, не очень новый вопрос. И я подумал: а вот чем именно мешают дети? Ну, в целом-то понятно: они бегают, смеются, иногда плачут — то есть вносят диссонанс в богослужение. А почему это звучит диссонансом? — А вот это уже более интересный вопрос.

Как устроено наше богослужение? Тут можно очень долго говорить и о форме, и о содержании. Но если задуматься об этом самом ди…ссонансе (служба — и вдруг дети), то становится понятным, что форма тут важнее. Есть некая структура службы, когда мы делаем определенные движения, читаем/поем определенные тексты, всё это должно идти друг за другом, без остановки, без пауз (можете себе представить, что в храме во время службы просто тишина, ничего не поют и не читают? — нет, вряд ли; у нас в крови эта паузобоязнь).

И вот тут среди всей этой размеренности — дети. Гоняются друг за другом, катают машинки, ползут по ступенькам на солею, плачут, потому что хочется есть/спать/гулять, и т. д. и т. п.

Может в такой момент священник сделать паузу? Может он обратить внимание на ребенка, улыбнуться, пошутить? Да просто взять его на руки, обнять, как Иисус обнял какого-то ребенка? Может, но…

Но тут как раз всем станет ясно, что король-то голый. Что мы тут занимаемся Очень Серьёзными Вещами — а рядом дети со своими детскими радостями и горестями. Им не нужна эта служба, им и так хорошо (ну или плохо). Они смеются и хохочут, когда им радостно, они плачут, когда им больно, грустно или обидно. А мы так не можем. И дети — живое обличение нам, очень взрослым и серьёзным. Мы, конечно, все помним это: «Будьте как дети». Но не получается, хоть ты тресни. Поэтому лучше бы детей с глаз долой, а мы тут займемся исполнением ритуала.

Collapse )