June 18th, 2017

Никто сюда не придет


Ольга Козэль

Сегодня, наконец, все кончится. Я сижу за рабочим компьютером, уставившись в экран, и читаю про себя девяностый псалом. Вокруг снуют коллеги, даже главный начальник прискакал, потом финансовый директор – толстый парень с добродушным лицом, еще кто-то… Ясное дело, ждут скандала: должна же я что-то отчебучить, раз меня вытурили… Без скандала от нас еще никто не уходил. Зачем этот цирк, неужели в последний день не могут оставить человека в покое? Через час придет бухгалтер, выдаст мне трудовую книжку – и я отчалю от вашего берега. «Наш офис слишком дорого обходится руководству!» — сказала неделю назад наша начальница, со значением глядя на меня. И все всё поняли: одного – точнее, одну – нужно срочно убрать. Я написала «по собственному», я не собираюсь скандалить, но в последнее время у меня так плохо с нервами: только тронь – и атомный взрыв. Им жизненно необходим взрыв, чтобы убедить себя – они правы по отношению ко мне. Я чувствую нетерпеливые взгляды – спиной, затылком. Я читаю псалом снова и снова – никто, никто сюда не придет, никто не защитит меня! Щелкаю мышью, изображая занятость, выбираю первую попавшуюся картинку – и открываю во весь экран. Бог ты мой, это же… да это Лорка! Так и есть, Федерико Гарсиа Лорка – собственной персоной. Какая-то скорбная годовщина с того дня, когда люди губернатора Вальдеса выпустили в затылок поэта несколько остроносых пуль. Кажется, в нескольких километрах к северо-востоку от Гранады, в местечке Виснар… красных свозили туда грузовиками, без устали расстреливали и затаптывали в землю – такую жирную, что ею можно закусывать вермут. Откуда мы знаем, что хотят люди, смотрящие нам в затылок? Очень часто они желают нашей смерти – разве не так? Голоса за спиной делаются громче и нетерпеливей — я в который раз твержу девяностый псалом и гляжу на Лорку строго и требовательно.

Collapse )

Следы ангела


Максим Васюнов

Март, бездорожье, холод собачий – не спасает печка, до нужной деревни километров сорок. В такие моменты хочется оказаться в параллельном мире, в нем тепло и дорог нет вовсе…

Неожиданно справа вырос белый храм. Зрение сразу же сфокусировалось на его воздушной архитектуре. Я краем сознания отобразил, что машина, до того переваливающаяся с ухабины на ухабину, вдруг поехала ровно, и теперь я будто бы смотрел на храм в объектив кинокамеры, а та двигалась медленно, словно по рельсам, запечатлевая каждое мгновение красоты. Та кинолента до сих пор у меня в памяти – ничего столь бесподобного я больше не видел.

Нет, это не человеческая сила воздвигла храм, и не руки грешных лепили его узоры, и не они строгали единственный деревянный купол, поднятый высоко над землей, и гладкий настолько, что небо ласкалось об него каждую минуту.

Я не сразу понял, что храм заброшен. Отрезвев от красоты, увидел дыры в деревянных стенах и даже на одной из сторон приласканной луковки, заметил отсутствие окон и дверей. Будто церковь поела моль времени, но поела аккуратно, не нарушая красоты.

Collapse )

Разрубить крест оказалось совсем не трудно


Ксения Волянская

С-Т-О-Л

Потеря веры – такая же тайна, как и ее обретение. И тут любые рассуждения со стороны грешат если не ложью, то приблизительностью. Варлам Шаламов писал, что потерял веру в Бога в 6 лет. Возможно, это произошло много позже – Варлам Тихонович не упоминает никакого события, которое могло быть отправной точкой, и кажется странным, что он помнит себя и верующим – но совсем малышом.

В своих автобиографических записках он прямо не утверждает, что вырос атеистом из-за неприязни к отцу-священнику, но из всего рассказа о семейной жизни Шаламовых можно было бы сделать такой вывод, его и делают довольно часто. Но кроме неприязни к отцу и нежности к матери в «Четвертой Вологде» есть и другое – любовь к странному нетипичному попу, деспотичному, тщеславному человеку, не привыкшему гнуться пред начальством, не боящемуся быть белой вороной, иначе откуда бы эта невероятная память на все, с отцом связанное? Любовь-ненависть, и не поймешь, чего больше. Поэтому не хотелось бы сводить таинственную потерю веры маленьким Варламом к «неправильной» религиозности его отца. Но внимательно присмотреться к этому удивительному представителю священнического сословия – любопытно.

Родословная Шаламовых стала известна благодаря исследователям жизни и творчества писателя только в наше время. У самого Варлама Тихоновича (в крещении Варлаама, в честь Хутынского чудотворца) , конечно, не было ни возможности, ни времени заниматься генеалогическими изысканиями, он помнил только отрывочные сведения, почерпнутые от родителей, считал своего отца «сыном шамана» и «полузырянином», упоминал и о деде-пьянице как объяснении непримиримой трезвенности своего отца. На самом деле никаких зырянских корней у Шаламовых не было – русский род Шаламовых с XVIII века связан с Великим Устюгом.

Дед писателя, Николай, был священником старинного села Вотча в Коми и вовсе не таким пропащим человеком, как думал Шаламов. Младший сын отца Николая Шаламова, Прокопий, тоже ставший священником, отзывался о родителе очень уважительно.  Жила семья, как пишет сын, в скромном деревянном домике, отец Николай ходил пешком за много верст, чтобы «утешить больных и умирающих», «нищие никогда не имели отказа у него дома». Детей было пятеро, Тихон, отец Варлама, был старшим.

Продолжение тут: http://ahilla.ru/razrubit-krest-okazalos-sovsem-ne-trudno/

Убить нелюдя?


Эта заметка была написана два года назад и опубликована на «Киевской Руси», поводом для нее послужили высказывания известного священника и писателя Александра Авдюгина, когда он назвал у себя в фейсбуке гомосексуалистов «нелюдями». Сегодня в Киеве проходил гей-парад, и протоиерей Александр Авдюгин вновь высказался предельно жестко на своей странице, многократно подчеркнув слово «нелюди»:

Воскресный день.

Всех русских святых.

По русскому граду Киеву маршируют особи, которые не имеют права называться людьми. Они «нЕлюди».

Им нет оправданий, им нет объяснений, к ним нет отношений, ибо они — нЕлюди.

Все разговоры о физиологии и «ошибках природы» есть оправдание нЕлюдей.

Господь их когда-то сжег и этих сожжет.

Прощения они будут иметь лишь в одном случае — отказ от своего греха, полный и бесповоротный.

Профилактику с ними проводить не надо, потому что он нЕлюди и не люди.

Мерзкая гниль достойная сожжения.

Всё.

PS. Забыл.

Те кто разрешил эту мерзость достойны лишь одного слова — анафема.

Продолжение тут: http://ahilla.ru/ubit-nelyudya/